Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: сказки (список заголовков)
20:31 

Спок был Спокоен и всегда молчал, как будто нимой...
Сказка о холодном Городе и теплых людях.
Рассказано для .Antheia Vaulor.

На одиноком острове, в одной забытой богом стране жил-был Город. Эта страна была такая маленькая, что по сути, и была Городом. Или это Город был таким большим, что был страной? Кто знает?
Но как бы то ни было, он был совсем-совсем один. Его собратья и сестрицы жили бок о бок где-то далеко, на материке, но под боком у Города были разве что отвесные скалы да океан. Но скалы были особо не разговорчивы, а Океан несравнимо старше Города, и он, молодой и неопытный, побаивался с ним заговаривать. Он только слушал - и зачастую понимал только лишь малую толику того, что бормотал Океан себе под нос.
Но, как ни странно, именно Океану Город был обязан своим рождением.
Когда-то давным-давно, в незапамятные времена, Океан по какой-то своей прихоти выкинул на берег пустынного острова корабль с светловолосыми и сероглазыми людьми на борту. Сам корабль венчала драконья голова, на изорванном полотнище паруса угадывались яркие красно-белые полосы, а по бортам были закреплены круглые щиты. Что же касается людей, то тела их были одеты кольчугами, на поясах у них были острые топоры с длинными рукоятями, на головах - сверкающие шлемы. У самого высокого и статного среди них в деревянных ножнах висел прямой меч.
Люди не взроптали на свою судьбу, а разбили небольшой лагерь на острове. Тщательно исследовали землю и, отремонтировав свой корабль (благо, древесины на той земле было немало), уплыли за горизонт... чтобы вернуться обратно не одним кораблем, а шестью, и везли они с собой свои семьи и весь нехитрый скарб.
И спустя время на острове возникла деревня.
Но это, конечно, было давным-давно.
Город не помнил своей прародительницы - от нее ему на память практически ничего не осталось. Лишь где-то под ним, глубоко в земле, покоились древние курганы, которые больше никто никогда не потревожит.
Сам Город, по меркам городов, был бессовестно молод.
Ему было едва-едва полторы сотни лет.
Он бы, может, и вообще не родился, но во время огромной войны на остров почему-то переселилось много людей, и уже вымершая к тому времени деревня уступила землю своему потомку.
Город рос и развивался. Вот у него появились первые кирпичные дома, вот - первые фабрики, вот - проспекты...
Он помнил, какой ужас испытал, когда на него впервые скинули бомбы. Маленький Город, не понимая, что происходит, за что люди наказывают его, плакал пустыми глазницами домов.
Люди рыли туннели. Люди рыли бомбоубежища. Люди уходили вглубь, под него, прячась под крылом у Города, за спинами забытых курганов.
Но вот война закончилась.
Люди снова вышли на свет и начали заштопывать раны - свои и Города. И вместе они позабыли боль.
Город рос. У него, смешно сказать, появились даже "старые районы". Появились новые, слепяще-сверкающие бизнец-центры, воздушно-радостные парки аттракционов и даже романтично-ностальгичная пристань!
А еще в какой-то момент Город стал страной. (или же, как мы уже упоминали, это страна стала Городом?).
И у него появился аэропорт.
Город втайне очень этим гордился - ведь не каждый город, находящийся на таком небольшом ограниченном пространстве, мог себе это позволить. Но страна могла. И он был ужасно доволен своим положением.
Люди прорыли туннели метро, которые теперь щекотали его изнутри. Городу поначалу было непривычно, но он решил, что сможет примириться с этим ощущением. В синих огнеглазых электричках было что-то такое... он не мог сказать что, но относился к ним с особой нежностью. И всегда немного побаивался, что туннели, прорытые людьми, обвалятся и погребут этих проворных змеек под собой. Но, видимо, бог следил, и своды держались крепко.
С электричками Город, впрочем, тоже не мог особо поговорить. Ведь как поговоришь с частью себя? со своей рукой, например? Или ногой? Ухом?
Поэтому порой, долгими зимними ночами Городу становилось очень холодно. Но не от того, что мороз сковывал его дороги ледяной коркой, а крыши покрывал колючим снегом.
Ему было холодно _внутри_.
Несчастный Город застывал, позволяя ветрам тоскливо выть по его проспектам, вырываться из-за углов и заносить дома метелями. Порой он настлько погружался в хандру, что словно бы весь темнел, углы становились резче, деревья - узлистее и корявее, шпили - острее, и тучи сгущались над ним.
Он становился очень, очень холодным Городом.
И тогда единственное, что его спасало - теплые люди.
Они выглядели снаружи совсем как обычные горожане, но _внутри_ были особо теплыми. Также, как Город внутри был холодным.
Эти люди смешивались с толпой, перетекали с улицы на улицу, сталкивались и расходились. Порой они даже не знали друг друга. Они жили повсюду - один жил в современной многоэтажке, уродливо вклинившейся между старинными особнячками у Площади, другая ночевала в крохотной комнатке над цветочным магазином, третий вообще бродяжничал, ночуя то там, то тут. Кто-то жил в студенческом общежитии, кто-то - в дорогом особняке на самой фешенебельной улице, кто-то - на тихой улочке в собственном кафе. Кто-то в спальном районе, а кто-то... под землей.
Кто-то из них был сумрачен, кто-то - весел и легок на подъем, кто-то лучился счастьем, кто-то плевался едкими замечаниями, кто-то ясно видел цель, кто-то - не видел ничего. Кто-то был поразительно здравомыслящим, кто-то - совершенно безумным. Кто-то боялся темноты. Кто-то видел в темноте лучше, чем днем. Кто-то был поразительно доверчив. Кто-то не верил никому. Но очень хотел.
Большинство из них были живы. Но кто-то из них были уже давно мертвы.
Но какими бы разными они ни были, все они несли в себе эту..._теплоту_.
Они верили ему. Они любили его. Они знали его. И Город отвечал им взаимностью.
И когда ему становилось холодно, и весь мир словно замирал в звенящем оцепенении...
Что-то, что-то глубоко внутри, невидимое и практически неосязаемое, собиралось, накапливалось... и вырывалось толчком. И запускало реакцию.
И эти нежные, теплые люди, не сговариваясь, начинали свое движение. Первыми. Когда еще весь мир стоял, прислушиваясь к зиме, они делали шаг. И другой. И третий. К себе - и от себя. К другим - и от других. Они начинали _двигаться_. И подобно тому, как горячая кровь, текущая по венам, разносит тепло в озябшие конечности, они разносили свое тепло по улицам Города. Они двигались хаотично, но ни один уголок Города не оставался без внимания. Наверное, какая-то божественная рука направляла их, Город не мог сказать с точностью. Но всегда, всегда, когда бы ему не становилось холодно, он мог почувствовать этот импульс, толкающий его людей к действию. Могло ли быть, что они чувствовали его одиночество? Он не знал. Но каждый раз он снова и снова видел, как эти одинокие, нежные, грустные, теплые люди протягивают ему руки...
И ему становилось тепло.

Конец.

@темы: сказки, проза, моё

17:47 

О казначеях, валенках и прочих.

Спок был Спокоен и всегда молчал, как будто нимой...
Я, наверное, самый богатый человек на свете. Только вот толку-то? Все, что у меня есть - не моё. А почему? Потому что я работаю казначеем в своей маленькой волшебной стране. Я владею всем золотом лепреконов, всеми жемчужными нитями русалок, яйцами фениксов, перьями финистов-соколов, мотками золотых нитей Румпельштильцхена и слитками лунного серебра. Да и правда - разве пойдешь с таким в магазин, скажем, за колбасой? То-то же.
Вот и чахну я над этими золотыми горами день-деньской. Кушать-то хочется. А денег - кот наплакал. Ну не смешно ли?
Мой предшественник так и зачах на своей работе - работяга был, ух, всю жизнь свою работе отдал! Никто уж и не помнил, кто был казначеем до него - поговривали даже, что бессмертный он. Местные, правда, невзлюбили его, странным считали, а за глаза прозвали Кощеем. Ну да это понятно, народ у нас тут неграмотный попадается, кто-то и слова-то такого КАЗ-НА-ЧЕЙ в жизни не слыхал. "Кащей" как-то проще, роднее что ли.
Тот бедолага до меня на старости лет совсем свихнулся от скуки и голода, похитил себе девушку, - Василисой, кажись, ее звали? - впрочем, тут все поголовно Василисы, Алены да Марьи, так что не суть, усадил ее в башне над золотохранилищем и чуть ли не до смерти ее заговорил, запоил чаем и закормил печеньем. Впрочем, девушка не особо-то жаловалась. Но тут как раз нагрянул ее жених, разразился скандал, ну и убил он несчастного Кащея в пылу ярости. Потом ходил, извинялся, родственникам деньги выплачивал. В тюрьму его не посадили - парень хороший, добрый, раскаялся, убивать не хотел, кто ж знал, что Кащей такой хлипкий окажется? Да и под влиянием аффекта - то-се, невесту украли как-никак.
В общем, так я и оказался на этом месте. Как старик умер - стали люди думать, кого на это место посадить, работа-то неблагодарная. И кто-то припомнил, что предыдущий казначей приходится-де мне троюродным дядей четвероюродного брата единокровной сестры моего двоюродного пра-прадеда. У нас родню не забывают. Так что сказали мне: ты родственник ближайший, ты и наследуй. Я и унаследовал.
На самом деле работенка скучная. Не будь нынче интернета - совсем с ума сошел бы, как мой дядька. Но он еще и стеснительный был до жути, с людьми разговаривать боялся, вот и тронулся умом впоследствии, я же люблю выходить иногда, разговаривать, спрашивать, как у людей дела. Да и по скайпу с друзьями болтаю помногу.
Вечером я выхожу гулять, включаю плеер и слушаю тишину. Ну, не тишину, конечно, нет, на самом деле это последний альбом Русалочки, записанный уже на суше. Выдержал в Меломане настоящую битву за этот диск. Хожу по улицам, леплю из снега снежки и крошу их на асфальт, чтобы Кай поскорей нашел дорогу домой. Я знаю, что ему нравятся больше правильные кристаллические формы, чем крошки. Впрочем, прохожие тут же смешивают мои тщательно слепленные льдинки с мокрым грязным снегом на тротуаре. Похоже, Каю придется-таки подождать Герду. По вечерам пробки, и она, как обычно, опаздывает забрать его из детского садика.
После прогулки я сажусь на автобус и еду домой. Леденцовые окна слегка искажают мир снаружи, а запотевая, слегка подтаивают и становятся липкими. Зато потом, когда снова становится холодно, они застывают причудливыми узорами. Ужасно хочется лизнуть или откусить кусочек, но Леденцовая Ведьма последнее время ужасно зла после того, что сделали Гензель и Гретель с ее крышей, поэтому я не рискую - и не посмотрит ведь, что казначей, съест живьем за милую душу.
Я возвращаюсь домой, открываю дверь и бросаю взгляд на календарь. Скоро день рождения у Медведя. Я сажусь за компьютер и скачиваю мастеркласс по валянию. Хочу подарить ему самодельные валенки - уже почти зима, а у него ужасно мерзнут лапы. Похоже, толи у Беляночки, толи у Зоряночки развилась аллергия на шерсть, и Медведю придется пожить на улице, по крайней мере пока.
Может, успею навалять варежки. Кто-нибудь вообще в курсе, варежки валяют, нет?
Слышу внезапно колокольчик. Кряхтя и лениво потягиваясь, встаю со стула и накидываю куртку. Быстро вскальзываю в сапоги - хорошие, добротные, у самого Никиты Кожемяки покупал! - и выхожу на улицу, открываю калитку...
На порожке стоит, кутаясь в широкий шерстяной платок, Алёнушка со своим братом Ванькой. Девушка неплохая, смышленая, ей бы учиться пойти - в университет или куда, да вот жизнь заставила, как говорится, тянуть на себе семью, брата... Братец у нее, на самом деле, тот еще козел. Налакался какой-то дряни, а потом и травы нажрался... кажется, у них это семейное. Вот теперь Аленушка и бегает по знахаркам и ведьмам, на лечение все сбережения свои тратит, всю получку отдает. А Иванушка - хоть бы хны. В последний раз она его в больничку в буквальном смысле за рога тащила.
- Кащеюшка, миленький, тут дело такое... мне к воскресению расплатиться надо с колдуньей, обещалася Ванечку вылечить, да у меня денег не хватает... ссуди на недельку, а? Я верну, вот те святая пятница, не вру!
Смотрю в эти огромные голубые глазищи, полные взаправдашних слёз и вздыхаю. Ну вот что с ними поделаешь. Разворачиваюсь и веду их в дом. Аленка трещит привычно, "Ванечка" ее мычит что-то нечленораздельное, опять под кайфом, наверное. Ну а что делать? Дома одного не оставишь же...
Пока ищу ключ от сейфа, Аленка успевает пожаловаться мне на свое житьё-бытье и пересказать все нынешние слухи. Под конец, всхлипывая, опять переключается на Ванечку.
- А что к Яге не пошли? Она поди дешевле взяла, чем эта... как ее? Не важно... А по знакомству так может и вообще бесплатно?- спрашиваю, не оборачиваясь, пытаясь найти нужную бумагу и перо в ящиках стола.
- Да что там... ей сейчас не до нас... Она уже старенькая, кости хрупкие... взялася она двор подметать намедни, как замахнулася - так и упала, а нога и подвернулась, говорят, перелом. Все сделали, гипс наложили... дети бегают теперь вокруг ее двора, дразнятся: Баба-Яга, Костяная Нога! А ей обидно же... - смотрит на меня пристально. - Ты что-то похудел как-то... ешь-то нормально? Не забываешь? А то кожа да кости! Знаю вас, мужиков, вечно вы чем-нибудь заиграетесь, а поесть забываете... Ванечка вот тоже...
Улыбаюсь и мотаю головой. - Да ем я, ем... Вот, возьми, вот здесь - укажи сумму, вот тут моя подпись, вот тут - твоя...
Алёна смущенно хлопает ресницами и выводит робкой рукой на документе корявые, неровные буковки, как у ребенка, только научившегося писать - Алёна Ивановна, на месте подписи ставя маленькую буковку "а".
Я выдаю ей искомую сумму и она тут же рассыпается в благодарностях.
- Ох, Кащей, спасибушки тебе, вовек не забуду! Верну через седьмицу, отцом-матушкой клянусь... - начинает тараторить она.
Устало бормочу сквозь зубы: Казначей, казначей я!
Алёна хлопает глазами, забавно хмуря брови.
- Ну что ты... ну что ты... я уж привыкла... а к словам заумным и не приучена... Ну что ты... не обижайся, ага? Кащеюшка...
Ну вот что с такой поделаешь? Не обижайся... а мне вот обидно, да! Обидно! Ну что ко мне все по должности да по должности? А у меня и имя, между прочим, есть, меня, может, вообще Алексеем Игоревичем кличут, а они всё казначей да казначей... тьфу ты! Кащей да кащей... хоть один бы правильно произнес!
Провожаю Алёну с Иваном до ворот, перед калиткой, уже прощаясь, вспоминаю внезапно одну мысль, которая не так давно пришла мне в голову.
- Эй, Алён... вы это... когда Ивана перед походом к знахарке стричь будете, ты шерсть не выкидывай, ладно?
Алёна удивленно морщит лоб и шмыгает носом.
- Зачем тебе?
- Да на подарок там... хочу валенки свалять...
Девушка звонко заливается смехом.
- Дурной ты, Кащей, кто ж с козьей шерсти валенки валяет?
- Ну, а я вот валяю... - смущенно бормочу я.
Девушка еще раз прыскает в кулачок и кивает.
- Хорошо, я не забуду.
Они уходят в ночь, и я смотрю несколько минут им вслед, затем, ежась, кутаюсь в куртку и иду домой.
Кто бы что ни говорил, а я люблю свою работу.

@темы: творчество, сказки, моё

Ода холодному городу

главная